Красочный этот пир, который готовился-шился Дмитрием Цветковым и студентками Школы дизайна НИУ ВШЭ для проекта в «ГЭС-2» в течение двух лет, шлет привет своим предкам — фламандским натюрмортам. Предки тут же — прибыли из Эрмитажа. С одной стороны — полотно Яна Букхорста и Франса Снейдерса «Повар у стола с дичью». Жанровая вроде бы картина, где и стол повара, и его наряд, и даже кот, не теряющий время даром, рассказывают о повседневности. Правда, в качестве дичи — почти жар-птица, точнее — павлин с роскошным хвостом. С другой стороны — «Овощная лавка» Франса Эйкенса и Яна Коссирса. Именно эта картина, где продуктов столько, что они уже и на столе не умещаются, явно и была отправной точкой для почти театральной инсталляции Цветкова.

Это вступление похоже на двухчастный эпиграф, обещающий «роман с продолжением», где смелые сближения музейных хитов и произведений современного искусства проявляют эффектные метаморфозы натюрморта — в инсталляцию, пейзажа — в мерцающую компьютерную картинку, портрета — в бесконечную череду селфи.

Музейных хитов много. Только автопортретов Казимира Малевича — пять. Из Русского музея — знаменитый автопортрет 1933 года в образе ренессансного мастера. Нежный автопортрет 1907 года c огромным красным бантом, на фоне зеленой рощи и сонма юных дриад, похож на образ из сновидения. И если бы не яркий бант и пронзающий взгляд в упор, можно было бы подумать, что это упражняется Борисов-Мусатов или кто-нибудь из художников «Голубой розы». Яркая гуашь в духе французских «диких» 1910–1911 годов — из Третьяковской галереи. Другой портрет, этого же периода, похож на образцовый парадный портрет амбициозного молодого человека, — из Русского музея. И, кажется, что с поздним портретом 1933 года из ММОМА он имеет мало общего. Тот сумрачный, «голландский» по колориту, свет, падающий на лицо и белый отложной воротник блузы художника, превращают его практически в живописный бюст человека на пороге вечности. Эти автопортреты Малевича, который менял манеру письма, как перчатки, — от символистской до фовистской, от ренессансной до стиля северной живописи XVII века, — не столько знаки поисков стиля, сколько способы самоидентификации и утверждения себя в образах мечтателя, лидера, новатора, мастера, живописца. Не только в будущей истории живописи — в реальности.

Но в ХХI веке, когда каждый сам себе режиссер, автопортреты мэтра супрематизма, выполненные без намека на супрематизм, включаются в другой ряд — селфи. И потому соседствуют неожиданно с давней работой Андрея Монастырского «Палец». Вместо портрета тут — указующий перст. На самого себя, разумеется. Вместо живописи — жест. Вместо утверждения исключительности автора — демократичная игра со зрителем. Каждый мог засунуть руку в коробочку, чтобы показать пальцем, кто здесь главный. Автопортрет тут сжат до формулы, телесной и отвлеченной разом.

Но метаморфозы жанров для кураторской группы проекта (Дмитрий Белкин, Андрей Василенко, Андрей Паршиков, Карен Саркисов, Александра Тумаркина) не самоцель. Им интересно увидеть за видимыми трансформациями жанра невидимые изменения социальных отношений. И тут у них были предшественники — сами художники.

Так, Харун Фароки в видео «Натюрморт» 1997 года сплетает два сюжета, которые выглядят поначалу не связанными друг с другом: историю голландской живописи, где натюрморт всегда был готов напомнить о неизбежной участи смертных, и современную рекламную съемку еды, часов, денег, обещающую райское наслаждение от бургера, купюр или новых «Ролексов». Реклама тут возникала как потомок натюрморта. Но в отличие от прадедушки ее образы продавали не назидание, а желание купить.

Почти тридцать лет спустя неплохо монетизируются не только образы еды, но и процесс ее поглощения. По крайней мере, это удается сделать авторам мукбангов — блогерам, аппетитно поедающим перед камерой несметные количества, например, морепродуктов. Некоторые умудряются держать внимание аудитории больше четверти часа, причмокивая, приближая к камере блюда, жуя, комментируя и… угощая. Виртуально, конечно. Рожденный в Южной Корее в нулевые, мукбанг был призван помочь блогерам разделить одинокую трапезу со зрителями. Сегодня мукбанг снимают и смотрят практически во всех странах. Возникли даже пародийные сюжеты, где герои поедают… микросхемы, «делая мир первозданным». От пародии — только невозмутимость поедателя чипов. Остальное явно дело ИИ.

Натюрморты уходят с картины в фотографию, завоевывают экран смартфона, превращаются в 3D-объекты. Например, в громадные конфеты из алюминия, раскрашенные в цвета национальных флагов, как в серии Candy/Nations француженки Лоранс Джанкель. Сладость рекламы и бренд страны как яркая обертка тут отсылают к поп-артистской иронии Уорхола и монументальным объектам масс-культа Джеффа Кунса.

Еще шаг — и натюрморт захватывает пространство, превращаясь в инсталляцию, формируя сюжет. Для Марселя Бротарса этот сюжет может быть связан с деконструкцией привычной музейной экспозиции. В его знаменитой инсталляции «Декор» роскошь колониального стиля подкреплена бочонком рома, чучелом удава, старыми мортирами и револьвером, ненавязчиво проясняя прошлое и статус колониальной империи — «все сложно». А вот группу «Цветы Джонджоли» интересуют отношения вещей и памяти. Их инсталляция «Время стрижки — танец старости» предстает руинированным пространством, где в центре на железном «саркофаге» — алтарь, посвященный воображаемой стареющей актрисе. Сбоку — ниша, похожая на узкий шкаф, только вывернутый наизнанку. Туфли «шагают» по боковой стенке, тряпка внутри вместо занавеса, а вокруг ритмично колышутся, как воздушные шары, мешки для строительного мусора. Руинированное пространство полно прорех, в которых исчезло прошлое. Перформанс, запись которого мы видим на мониторах, вмонтированных во внешние стенки шкафов, не столько способ сохранить минувшее, сколько способ прощания с ним. Нет, это не трэш. Это почти arte povera, где брутальность руин оттеняет блестки былой славы.

Получается странная штука. Натюрморт, который вроде бы представлял во всех вообразимых медиа картины счастливого изобилия, ненасытного обжорства, плодов завоеваний и алтари славы, упрямо возвращается к точке отсчета — «мертвой натуре». К небытию, запечатленному художником, и потому обретшему статус бытия. Неудивительно, что проект Романа Сакина «Измеритель существования и небытия вещей» стал «замковым камнем» раздела, посвященного натюрморту. Да, пожалуй, одним из опорных произведений всей конструкции выставки, наряду с инсталляциями Дмитрия Цветкова, Олега Матрохина, Андрея Монастырского.

Когда-то, в 2020 году, Роман Сакин делал проект «Измерительные системы», в котором идея измерения вещей впервые предстала у него как способ познания и обустройства мира. Как минимум — домашнего мира: тот, кто вешал занавески, знает ценности лазерной линейки или хотя бы обычного метра. Инструменты измерения в том проекте были самодельными, созданными из детских конструкторов, веревочек, грузил и напоминали о старине и кружках «Умелые руки» — художник занялся упорядочиванием мира подручными средствами, то ли детского, то ли поэтического свойства.

В новом проекте, созданном для выставки в «ГЭС-2», Сакин от уютного домашнего мира перешел к измерению существования и небытия вещей — и поставил существование в зависимость от наблюдателей, их количества и времени. Иначе говоря, если вещь никто не видит, то она как бы и не существует. Чем больше наблюдателей видят что-то, тем реальнее ее существование. Скажем, звездные певцы или знаменитые актеры на его шкале измерений обладают «сверхреальностью». Не подумайте, что это о сюрреализме. Это, по-моему, о принципе существования в медийной реальности: мол чем больше просмотров блога в интернете, тем реальнее текст и его автор.

Но Сакина цифровая реальность вроде бы не очень волнует. Его отправная точка — Лев Толстой и знаменитые «мраморные плечи» Элен Курагиной, словно отполированные взглядами, устремленными на нее. Другая отправная точка, конечно, альбомы «Десять персонажей» Ильи Кабакова, где рисунок, реплики, описание фиксировали этапы исчезновения персонажа, существование которого подтверждалось только репликами соседей, сослуживцев, рассказчика. Сакин делает следующий шаг: таким «персонажем», ускользающим из реальности, может быть любая вещь и любой человек. Его модель «уловителя взглядов» предлагает оценить реальность существования произведений искусства, вещей или самих зрителей. Голубой шар на веревочке, что привязана к пуговице пальто, «регистрирует количество и продолжительность взглядов», «чем больше свидетелей, тем быстрее растет шкала реальности». Иначе говоря, «измеритель существования самого себя» превращает условного «персонажа» повествования в лирического героя. Можно, конечно, сказать, что этот лирический герой словно сбежал из стихотворений Заболоцкого, Хармса и Введенского. Но ведь он не становится от этого менее реальным?

Инсталляция Романа Сакина — отличный мостик от «Натюрморта» к «Пейзажу». Если раньше все «оцифровывали» реальный пейзаж, то сегодня заставка на экране компьютера — повод отправиться в путешествие. Работа «Еду в первое же место, которое появится на заставке Windows» от GeoWizard’а — это репортаж охотника за пейзажем, снабженного видеокамерой, навигатором и искомой картинкой в телефоне. Реалити-шоу от трэвелблогера, слегка заплутавшего в Альпах между Италией и Швейцарией, полно юмора, приключений и съемок фирменной «дрожащей камерой», которую так ценили когда-то кинобунтари из «Догмы» и которая по-прежнему гарантирует взаправдашнюю реальность видео.

Словом, добро пожаловать в реальность! Как минимум, ту, что возникает «после жанра» и в которую предлагает вглядеться проект в «ГЭС-2».

Где же ИИ в этом разговоре о реальности, может поинтересоваться кто-то. Ответ: ИИ с нами — и в «ГЭС-2» тоже. Если вы не уверены, что почти сотня работ восьми десятков художников, вам «зайдут» легко, то ИИ-гид вам в помощь. Его обучили и потренировали в нейросети ГигаЧат, загрузив сведения о художниках, их работах и мнения историков искусства. Мало того: зритель может выбрать, с кем ему комфортнее. Хотите — с Проводником, который напичкан фактами и рад поделиться знаниями. Хотите — с Аналитиком, который ищет параллели в истории искусства. Хотите — с Зеркалом, которое бережно отнесется к вам, готово беседовать и задавать вопросы. Это невидимая, но реальная часть экспозиции. Причем она не единственная: очень советую использовать QR-коды у работ. Они дают новый уровень погружения — и этот дайвинг точно стоит попробовать.