Биографический метод, так часто приходящий на выручку музейщикам, в случае с Петром Кончаловским действительно многое объясняет — и, вместе с тем, запутывает, ибо на линию его жизни вязко ложится столько красок, что простая схема быстро переиначивается в пастозную мешанину. Кем был художник Кончаловский? Сколько судеб ему было отведено? На выставке «Сад в цвету» кураторская группа Русского музея ищет ответы на эти вопросы не вполне типичным — но не менее результативным — способом.

Раннее детство будущий мастер провел в Сватовке, родовом имении, вскоре конфискованном из-за связей его отца с народническим движением. Не отсюда ли страсть к «барскому» образу, быту и уже своему, как ни парадоксально, советскому поместью — подмосковным Буграм? Не отсюда ли бородатые «Новгородцы» (1925) и натюрморты, составленные из выращенного в усадьбе и пойманного на охоте собственноручно? Первые уроки рисования Кончаловский получил в частной школе Раевской-Ивановой в Харькове — художественно-промышленном учебном заведении, в программе которого значились такие ремесленные дисциплины как роспись по фарфору и создание театральных декораций. Велик соблазн провести осторожный пунктир, объяснивший бы таким образом генезис темных «сезанновских» обводок, вывесочных «Хлебов на зеленом» (1913), тантамаресок (и, безусловно, анахронических «луриков»), диктующих композиции семейных портретов. Об общности «Бубнового валета», чьим бесспорным лидером был Кончаловский, и, например, харьковской художественной группы «Кольцо» с подобным ему образовательным бэкграундом говорит и их совместная выставка 1912 года.

Впрочем, к этому времени Кончаловский давно жил в Москве и уже двадцать лет как был вхож в дом Суриковых. Знакомство с дочерью Василия Сурикова Ольгой и женитьба на ней — очередные важные штрихи в стилистическом и социальном устройстве художника, всеми силами старавшегося продолжить художественную династию и нашедшего в супруге пламенную соратницу и защитницу интересов. «Мы русские, мы русские, мы суриковцы!» — заступалась она за мужа на праздновании его семидесятилетия, когда Борис Иогансон, увидевший среди книг монографию Поля Сезанна, изрек в адрес Кончаловского упрек в нежелании расстаться «со своими кумирами-французишками!». Да, герой выставки только на первый взгляд выглядит отчаянным экспериментатором, на самом же деле он скорее последовательный продолжатель дела «деда» фигуративной живописи, защитник ее границ, возведший служение искусству в категорию труда. Ниспровергателем Кончаловский не был и, более того, терпеть людей такого склада не мог — как известно, с одного из вернисажей бубнововалетовцев он потребовал выпроводить Владимира Маяковского. Безусловно, частые поездки по Европе повлекли за собой опыты над оптикой Сезанна, Ван Гога, Матисса, но кроме них в избирательный изобразительный пантеон Кончаловского были включены Тициан, Веронезе, Тинторетто (не без влияния Сурикова), Рембрандт и Снейдерс, Эль Греко и Веласкес, — густой красочный слой его работ замешан на «измах» и классических оммажах. Чем дальше в лес, тем больше премий, аббревиатур и компромиссов: 1926 — АХРР; 1932 — МОСХ; 1942 — Сталинская премия I степени; 1956 — смерть за пару недель до XX съезда КПСС.

Казалось бы, лучшего маршрута по залам Корпуса Бенуа, чем эта, пусть и путаная, но хроника поисков и адаптаций, не придумать. Однако экспозиция «Сада в цвету» следует такой логике лишь отчасти, и то — неявно, пренебрегая линейностью, но ставя во главу угла оглядку на прошлое или переплавку в будущее. Открывает выставку на первый взгляд довольно случайный набор работ: натюрморты 1910-х годов, написанные широко и плоскостно, и второй половины 1930-х — скрупулезные, в том числе букет сирени, которая в персональном атласе цветов Кончаловского со всей очевидностью означает благополучие и, опять-таки, усердную работу. «Цветы — великие учителя художников», — полагал он. Прежний владелец усадьбы Бугры ухаживал более чем за десятью видами сирени, поэтому мастеру было над чем упражняться, да и сам он со временем «перевоплотился» в такой куст, дав название сорту «П.П. Кончаловский». Среди всего этого декоративного великолепия, демонстрирующего, скажем так, стилистическую эволюцию автора, показан портрет Всеволода Мейерхольда (1938), написанный уже после закрытия театра его имени, за год до ареста, за два до расстрела. Ад в цвету: меланхолическая фигура театрального режиссера словно бы вклеена в пышущий фон — и экспозиция вокруг сжимается, подобно разноцветной пружине, обращаясь в безразлично радостную оранжерею.

Из этой точки возможны несколько вариантов прохождения выставки. Условно хронологическое предполагает траекторию сначала вдоль зеленоватой левой стены (причем левой как буквально, так и фигурально — здесь представлены те самые авангардные поиски до 1920-х годов, когда Кончаловский на разный манер дробил, пересобирал, лепил красочными пятнами плотные формы), затем вдоль стены правой, уже цвета музейной терракотовой охры, под карнизом и с работами по содержанию не всегда, зато по форме вполне социалистическими, хотя вконец и не утратившими взращенной в прежние годы «мясистости». Такой курс в очередной раз свидетельствует, что советская живописность выведена именно из укрощенного отечественным пониманием импрессионизма и сезаннизма.

Вместе с тем архитектура выставки, продуманная Юрием Аввакумовым, не исключает и жанрового пути: в одном зале превалируют наброски и эскизы, затем пейзажи, натюрморты, портреты. Ромбы фальшстен, разрезающие пространства, порой кажутся плавниками водораздела, но чаще создают эффект перемежающихся страниц — и вот перед зрителем возникает одновременно по-сезанновски собранная «Шахерезада» (1917) среди орнаментальной груды и с лоском написанный горделивый «Автопортрет с собакой» (1933), в котором, судя по всему, наибольший интерес для художника представляла фактура его шубы. Отсутствие экспликаций заставляет работать именно глаз, которому суждено либо выхватывать рифмы, либо предполагать причинно-следственные связи, либо удивляться радикальности метаморфоз. Разделение выставки на два симбиотических блока причудливым образом отвечает и на запросы разных аудиторий: прислушавшись к разговорам посетителей, несложно понять, что предпочтение отдается обычно какой-то одной стороне художника — либо его бойким парафразам «французишек», либо «правильному» видению «суриковца». Угодил и вашим и нашим, но при этом остался сам по себе.

«Сад в цвету» — в первую очередь выставка о судьбе художника, который не может питаться лишь исключительным идеализмом и во все времена старается выбиться из пресловутой формулы о необходимости быть голодным. Кончаловский был мастером апроприации и компромисса: распознав смену эстетической парадигмы и запрос на новую внятность, он виртуозно преобразовал свой язык, сделав его приемлемым, даже комплементарным системе, но не расставшись с любимыми сюжетами и не ударившись в соцреалистический повествовательный жанр. Изобилие, которое он писал, красота родного края, которую воспевал, испанские пионеры (1939) и вездесущие испанки (1937) были нужны власти не меньше. Пусть в 1933 году Анатолий Луначарский в рецензии на выставку Кончаловского сетовал на «закрывание каких-то внутренних "очей" для того, чтобы не видеть тревожного», он тут же признавал, что свойственная художнику «жизнерадостность есть очень важная сторона социализма, один из важнейших элементов его фундамента». Удобная эскапистская позиция одержимого красочным слоем до сих пор кажется актуальной инструкцией по выживанию. Хочешь быть художником, которому ничего не угрожает, и укрепить благосостояние — цени родину и пиши цветочки, похожие на цветочки.

Рассматривая натюрморты Кончаловского с битой дичью, любовно и осязаемо выписанными потрохами и куриными тушками, несложно посягнуть на сову, подсунув ей глобус, и предположить, что всякая снедь здесь служит задачам аллегорической картины. В конце 1930-х годов, равно как и в 1940-х, во время войны, образ разделанной плоти не мог не иметь печальных и зловещих коннотаций. Однако биография художника быстро расставит все на свои места: кровожадные «снейдерсовские» мотивы — не что иное, как результат удачной охоты. Завершив такой натюрморт, Кончаловский просто приготовит свою «натуру» и ее поглотит.