— Когда у галереи был 15-летний юбилей, Юра Альберт сказал мне, что после пятнадцати, а особенно после двадцати лет работать становится легче. Не знаю, насколько это универсально, но к нам подходит: первые пятнадцать лет были очень сложными. С самого начала у нас не было задачи стать лучшей или крупнейшей галереей в России. Я всегда ставил скорее тактические задачи: становиться немного лучше, развивать отдельные направления, добиваться возможности работать с определенными художниками, и постепенно оказывалось, что эти локальные успехи дают и стратегический результат. Сейчас галерее двадцать один год — и мы пришли к достаточно стабильному состоянию, чтобы работать в сложных условиях и видеть перспективы на будущее.

Самое важное — доверие художников и возможность работать с теми, кого ты считаешь действительно значимыми. Каким бы сильным ни был бренд галереи, в конечном счете все определяет состав художников. У нас долгое время была скорее обратная ситуация: мы почти не занимались активным пиаром, потому что считали, что имена наших авторов говорят сами за себя. В последнее время мы стали усиливать их присутствие в публичном поле, чтобы значение художников усиливало галерею, а галерея — художников. На то, чтобы доказать значение имен, которые сегодня уже кажутся очевидно большими, ушли годы. Искусствоведу это может быть понятно сразу, но донести это до другого человека, а тем более до международной аудитории, гораздо сложнее. Мы трезво оцениваем свое положение: российские художники по-прежнему невероятно недооценены в международном масштабе. И как изменить это в ближайшие годы, честно говоря, даже мне с моим опытом пока не вполне понятно.

— Мы никогда этого специально не планировали, все получилось естественно: вначале у нас было несколько художников старшего поколения, они постепенно уходили на наших глазах, а их наследники доверяли нам больше, чем кому-либо другому, и продолжали с нами работать. Так с нами остались наследия Олега Ланга, Николая Касаткина, Александра Панкина, теперь Эрика Булатова, Владимира Шинкарева, Евгения Гороховского, Юрия Злотникова. Присоединились и наследия художников, которых давно нет в живых — например, Михнова-Войтенко.

Мы столкнулись с задачей актуализировать работы художников, которые иногда были недостаточно востребованы при жизни. Один из самых ярких примеров — наследники Злотникова, которые сумели во всей полноте восстановить невероятно интересную и сложную теоретическую систему Юрия Савельевича. Я считаю ее одной из самых значимых теоретических систем вокруг искусства, созданных во второй половине XX века, причем не только в России или Советском Союзе, но, может быть, и в мировом масштабе. Однако, чтобы сделать эту теорию актуальной в международном контексте, придется приложить неимоверные усилия. Для начала тексты нужно переводить, уметь формулировать их идеи и транслировать по множеству каналов — от книжного ритейла до международных музейных сотрудников, которые должны не просто повторять, но и развивать теоретические тезисы художника. На то, чтобы проделать это с Малевичем, Родченко или Лисицким, понадобились шестьдесят лет, неимоверные усилия и колоссальные деньги. В случае со «вторым авангардом» всего этого пока нет. Понятно, что одна галерея решить такую задачу не может, но мы стараемся делать хотя бы то, что в наших силах.

Если рассматривать эту задачу в масштабе всех остальных наследий, понятно, как много у нас работы. Одна из самых ярких историй — Эрик Булатов. Когда его вещи создавались, они совершенно не были востребованы даже среди ближайших коллег, хотя Эрик тщательно это объяснял, артикулировал, писал и публиковал тексты. Слава пришла позже, когда появился свободно мыслящий зритель, который понял и воспринял эти идеи. Поэтому зритель невероятно важен: работы должны жить в сознании людей и производить эффекты уже в социальном поле. В этом смысле мы действительно работаем как институция. Мы не просто продаем произведения, но создаем вокруг них среду, которая помогает зрителю их понять и позволяет им занять подобающее место в культуре. В идеале хотелось бы, чтобы когда-нибудь говорили: от конца XIX века остаются Репин и Серов, а от конца XX — те художники, с которыми работает pop/off/art.

— С одной стороны, это просто великое имя — и это было очевидно. С другой, у меня были перед Куприяновым личные обязательства. Незадолго до того, как его не стало, мы говорили о том, что наконец можем начать работать. Это было что-то вроде the pledge — обещания, которое я ему когда-то как будто дал. И мы его сдержали. Когда начали заниматься наследием, сразу обнаружилось множество людей, глубоко погруженных в его творчество, у которых были похожие обязательства. Первая выставка в галерее практически не дала резонанса. Ее очень тонко курировала Настя Котельникова, которая в итоге стала хранителем и архивистом наследия Куприянова и крупным специалистом по его творчеству. Затем была ретроспектива в Московском музее современного искусства, которую курировал Виктор Мизиано, был издан большой каталог, потом — выставка в Ельцин Центре в Екатеринбурге. В какой-то момент мы почувствовали, будто рухнула стена, прорвало плотину: на Куприянова возник спрос — институциональный, коллекционерский и даже зрительский. Его работы захотели видеть. А показывать их довольно сложно: каждую нужно определенным образом инсталлировать. Некоторые произведения вообще похожи на небольшие квесты — приходится думать, как представить их так, чтобы максимально точно передать идею художника. И когда люди, много лет знавшие Володю, сказали нам: «Вы сделали это так, как сделал бы он», — это была лучшая похвала. Для меня это особенно важно еще и потому, что он сам всегда задавал очень высокую планку. Однажды, очень давно придя ко мне на выставку, он сказал: «Ну что ты, Сережа? Как можно так выставлять работы? И свет не выставлен. И что ты написал в пресс-релизе? И вообще…». Куприянов очень любил критиковать. Сейчас мне не стыдно ни за одну выставку, но многие вещи я действительно мог бы тогда сделать лучше — именно так, как он говорил. И сегодня мы стараемся соответствовать той планке, которую он ставил и для себя, и для других.

Я не хочу, чтобы нас воспринимали как галерею, которая работает с наследниками просто потому, что умершие художники дорого стоят. Я категорически против этого. После смерти художника рынок, наоборот, часто переживает серьезный откат: никто не понимает, что будет дальше, все ждут несколько лет и смотрят, как будет складываться ситуация. Рынок может надолго оказаться в тяжелом состоянии, из которого его приходится выводить. Поэтому мысль об актуализации — пожалуй, главное, что лежит в основе работы с наследием.

— Молодые авторы в составе галереи очень важны, хотя в первые годы мы практически на них не фокусировались — необходимость этого выяснилась со временем. Здесь возникает эксперимент, территория неуверенности, потому что далеко не все молодые авторы, начав работать, продолжают через несколько лет. Чтобы снизить риск такого эксперимента, мы создали промежуточную структуру — pop/off/art lab, своего рода инкубатор или резидентскую программу. Несколько лет художник получает финансирование под конкретные задачи, а галерея может понять, есть ли у нее желание и возможность продолжать с ним работу. Это обоюдный процесс: художник тоже должен показать, что соответствует задачам и масштабу галереи. Продажи молодых авторов, как правило, не покрывают затрат на такую структуру, но главное здесь другое — видеть, как эта работа отражается на качестве искусства и как художник действительно меняет сегодняшний художественный ландшафт.

Из особенно ярких имен я бы назвал Василия Кононова-Гредина, которого считаю абсолютно выдающимся художником своего поколения, а из более молодых и недавно появившихся у нас, но уже полноценно представленных в галерее и очень активно работающих, — Полину Рукавичкину и Асю Заславскую. Есть и другие авторы, за которыми мы внимательно следим. Так или иначе, эти художники — настоящие звезды своих десятилетий, и для них очень важно присутствие в одной галерее со старшими авторами, а для нас важны их энергия и эта молодая кровь. Их искусство очень сегодняшнее, свежее, странное, ему необходимо обеспечить присутствие в текущем художественном ландшафте.

— Еще несколько лет назад говорить о том, что галерея — доходное предприятие, было довольно странно. Мы были одними из первых, кто доказал, что это возможно. А сейчас, наоборот, стало неприличным утверждать, что галерея существует не для того, чтобы зарабатывать деньги. Мы с женой давно придерживаемся позиции, что нужно много реинвестировать в развитие галереи именно для того, чтобы получать достаточно высокие обороты и прибыль, а не наоборот. Мы могли бы делать меньше — меньше развивать художников, меньше вкладываться в маркетинг и события — и больше зарабатывать. Но приняли другое решение, и оно носит долгосрочный характер: быстрые инвестиции и попытка так же быстро вернуть деньги обычно дают краткосрочный результат: художника можно «раскрутить», но рынок так же быстро остановится или обрушится. Наши вложенияс создают вокруг имени художника очень плотное информационное и инвестиционное пространство и работают на длинной дистанции. Думаю, в том числе поэтому нам доверяют наследники художников, которых давно нет на свете. Например, наследники Михнова-Войтенко, перепробовав разные варианты взаимодействия с галереями, в итоге пришли к нам. Отсюда каталоги, большие музейные проекты, порой рискованные инвестиции во вторичный рынок художника, развитие самых разных некоммерческих аспектов, которые мы перечислили: архивирование, глубокие интервью, другие активности. Все это — части общей стратегии.

— Ставим, но на сто процентов реализовать это невозможно: мы не можем брать на себя миссию заменить все государственные институции. Но то, что мы должны и можем сделать — в том числе в издательстве, аффилированном с галереей, — мы без всякого сомнения стараемся делать лучше всех. В случае с каталогом Шинкарева задача стояла именно так. У него был превосходный ретроспективный каталог в знаменитой петербургской серии «Авангард на Неве», посвященной художникам ленинградского андеграунда, к которому принадлежал и Володя. Он уже морально устарел, хотя до сих пор доступен. С другой стороны, были превосходные каталоги галереи Бруно Бишофбергера — одной из лучших в мире, которая эксклюзивно работала с ним на протяжении десяти лет и издала два потрясающих каталога, непревзойденных по качеству бумаги и печати. Нам хотелось соединить достоинства обоих подходов и создать собственный, уникальный продукт. Для этого мы включили старые и новые тексты, практически полностью воспроизвели визуальный ряд выставки и постарались передать сам характер искусства Шинкарева — его сдержанную серебристо-жемчужную гамму, сопоставимую с живописью старых мастеров, внимание к материалу и пропорциям. Володя прекрасно понимал, насколько бумага, печать и формат влияют на восприятие изображения, поэтому для нас все эти детали были принципиальны.

Книга — продукт, действующий десятилетиями. Через тридцать или сорок лет ты (или уже другие люди) должен взять ее в руки и сказать: «Да, для своего времени это было лучшее из всего, что можно было сделать». То же касается и текстов. Нам неинтересно просто заказывать их для галочки или тратить деньги на дорогостоящий маркетинг художника. Важно, чтобы каждый текст действительно менял понимание художника, отдельной серии или эпохи. Поэтому так важно работать с авторами уровня Аркадия Ипполитова или Кати Андреевой. Читаешь их тексты — и получаешь настоящее гедонистическое удовольствие. В этом смысле галерею нужно воспринимать как ядро или узел, соединяющий разные силы и интенции в системе искусства. С одной стороны, есть художник, с другой — те, кто о нем говорит. Слово и деньги по поводу искусства должны идти вместе, синхронно: одно направление должно поддерживать другое.

— Для меня невероятно важна серия «Текст художника», в которой пока вышла только одна книга — сборник теоретических текстов Эрика Булатова. Я жду не дождусь момента, когда смогу издавать на русском языке теоретические тексты и сборники художников, не менее, а может быть, даже более значимых, чем Эрик, — международных авторов второй половины XX века. У меня есть конкретный набор имен, но пока не буду его озвучивать, чтобы не сглазить.

— Cosmoscow в самом начале сезона играет роль маховика, который запускает все процессы в системе искусства. К ней сверстывается институциональный сезон, все коллекционеры возвращаются из отпусков и очень охотно покупают искусство. Поэтому мы ждем от ярмарки, что она станет маркером того, что на рынке все не так плохо и искусство остается вполне рыночным, активным, действенным инструментом. Cosmoscow все эти годы удерживает планку одной из лучших ярмарок. Для нас важен ее потенциал поддержки галерей, создания для них инфраструктуры и, с другой стороны, поддержки коллекционеров. Мы видим результат: каждый раз, когда проходит ярмарка, мы надеемся, что появятся новые коллекционеры, — и вуаля, они появляются. В прошлом году мы пошли на огромный риск, выставив работы по-настоящему дорогих и значимых для нас авторов — четы Татаринцевых и Георгия Пузенкова. За исключением совсем камерных вещей или небольших частей объектов, на стенде практически не было работ дешевле 20 000 евро. Это была довольно рискованная ставка, и она вполне оправдалась. В этом году мы показали четырех художников: Ирину Нахову, Ольгу Чернышеву, Владимира Куприянова и Василия Кононова-Гредина. Вася создал для ярмарки совершенно новые работы, в том числе живописные. Каждый год мы стараемся делать стенд как небольшую самостоятельную выставку и работаем над ним больше полугода. С таким составом художников особенно хочется, чтобы все получилось хорошо.

— Я вспоминаю наши первые ярмарки: тогда важными покупателями были, например, экспаты, которых сейчас в России практически нет. Первое поколение коллекционеров тоже во многом ушло, зато появляются новые — молодые и активные. Кроме того, в последние годы заметно выросло число крупных институциональных покупателей. Изменился и сам интерес. Если раньше он был сосредоточен прежде всего на живописи и скульптуре, то сегодня распространяется и на фотографию, графику, видео, объекты и другие сложные медиа. Для нас это особенно важно, потому что большинство наших художников работают в разных техниках, и мы не боимся представлять такие произведения, рассчитывая в том числе на их коммерческий успех.

Конечно, хорошая живопись остается в приоритете и закономерно дорожает. За последние годы выросли цены на работы Булатова, Пивоварова, скульптуру Орлова и Эрнста Неизвестного. Но одновременно дорожают графика Ольги Чернышевой, объекты и фотографии Куприянова. Покупатель становится более требовательным, глубоким, внимательным к контексту. Мне вообще важно, чтобы коллекция складывалась как своего рода психологический портрет владельца. Тогда произведения перестают быть просто инвестиционным активом и становятся частью жизни человека, его повседневной среды. Мне кажется, лучшие работы — это маленькие энергетические заряды, моторы нашей жизни, небольшие объекты, которые излучают что-то прекрасное. Мы не ставим задачу, чтобы работы уходили в любые руки. Мы хотим, чтобы они — пусть и не сразу — находили свое место в лучших коллекциях, там, где будут наиболее созвучны смысловым и содержательным установкам владельцев.

— Сложный вопрос. Не могу сказать, что не вижу ничего хорошего, но интересного вижу мало. При этом некоторые выборки, которые складываются у коллекционеров, именно в своем сочетании оказывают очень небанальное, свежее воздействие. Среди них я бы назвал, конечно, собрание Дениса Химиляйне и его выставку «Голова современника», которая за последний год произвела просто потрясающее впечатление. И, пожалуй, те выборки, которые возникали в коллекциях Зои Галиевой и ее фонда «Геометрия». Есть несколько российских художников, за которыми мне интересно наблюдать: Ира Корина, Александр Лемиш, Никита Селезнев. Из тех, с кем мы работаем, — Василий Кононов-Гредин. То, что он делает, каждый раз меня очень сильно вдохновляет. Мне кажется, впервые за много лет появился художник, способный одной работой или небольшой серией повернуть ход современного искусства.

Мой интерес лежит в поле художников, которые двигают мировое искусство: среди них, например, Али Шерри, Шилпа Гупта, Таварес Страчан. При этом каждого из названных российских художников я легко представляю на крупных международных ярмарках и институциональных выставках. Сейчас обстоятельства складываются против них, но фокусироваться нужно не на обстоятельствах, а на художниках и искусстве, которое они создают. В конечном счете важен именно тот след, который они оставят.