Считается, что фразеологизм «танцевать от печки» вошел в оборот благодаря неоконченному роману Василия Слепцова «Хороший человек» (1871): главный герой его, поскитавшись безуспешно по Европе, возвратился на родину, чтобы начать все сначала — а именно от изразцовой печи. Так произошло и с Андреем Кузькиным, после нескольких лет во Франции вернувшимся в прошлом году в Россию с осознанием, что печка эта, пусть шпарит, коптит и скалится головешками, но все-таки является горнилом его искусства. На выставке «Второй круг», устроенной нынче на Левашовском хлебозаводе, мотив возвращения оказывается вездесущим: работы получают вторую жизнь, сюжеты повторяются, совпадения складываются в почти мистическую закономерность.

В центре экспозиции — «Герои левитации», гигантские фигуры из хлебного мякиша и клея, впервые представленные художником в 2010 году в фонде Stella Art. История их хорошо известна благодаря подробно описанным перипетиям, преследующим работу по пятам. Есть в этом что-то героическое — неотступность смерти и воля к музеефикации вопреки любым обстоятельствам; есть что-то и от левитации — всякий раз висеть на волоске. Однако буквального отношения к своему названию работа все-таки не имеет: что шестнадцать лет назад, что сейчас в ней нет ни героического пафоса монументальной скульптуры, ни духоподъемности или легкости другого, гравитационного свойства — хлебные истуканы скорее иллюстрируют неуклюжее смещение центра тяжести. В пластике их тел и физиогномике, шероховатой, потрескавшейся поверхности и бескровно-почвенной коричневой палитре угадываются персонажи работ Павла Филонова и его учеников — например, герои филоновского «Святого семейства» (1914) или огромного полотна Алевтины Мордвиновой «Казнь революционера» (1927). Живая материя и мертвая — хлеб, сошедший с небес, и грунта иссохшего корка. Снова полагаясь на мастеров аналитического искусства, можно предположить, что композиция Кузькина из трех фигур выстроена в логике непрерывного повествования — прием, когда один и тот же образ дублируется в едином пространстве, демонстрируя развитие сюжета, — то ли три возраста, то ли три состояния одного персонажа. Правда, несмотря на изменение позитуры, радикального преображения не происходит: «Герои…» вязко застывают внутри неясной последовательности событий, безнадежен круговорот их беспокойств. Угловатые подростки со старческими чертами, бесприютные и неловкие, парить — или только мечтать, ибо не оторваться — им суждено разве что от печки-землянки.

Выбранный художником материал, безусловно, апеллирует к тюремным практикам: создание фигурок из пережеванного хлеба — один из немногих самостоятельных видов досуга и самовыражения в кругу заключенных. Апроприирован он, впрочем, не только современным искусством, но и самой пенитенциарной системой. Сегодня пресс-службы исправительных учреждений не без гордости рапортуют о популярности таких поделок у туристов. Кузькин работал с этим контекстом как косвенно, так и напрямую. Вместе с заключенными лепил из мякиша в рамках проекта «Люди» (2011). До и после успеха «Героев…» устраивал акции «Левитация» (2009, первый опыт работы с хлебом) и «И Чубайс» (2012), пытаясь — довольно безуспешно — продать прохожим фигурки на рынке и в подземном переходе и всякий раз убеждаясь, что работа современного художника, сколько бы демократической по своей сути она ни была, остается предметом интереса элит. Своего рода апофеозом стали «Молельщики и герои» (2017–2019) — более тысячи хлебных человечков в стеллаже-колумбарии, под потолок выросшем в мастерской Кузькина в ЦТИ «Фабрика». Внезапным напоминанием об этом проекте послужит Блокадный мемориал на Левашовском хлебозаводе, основным объемом для которого является схожая ячеистая стена, принимающая проекции то разбитых стекол ленинградских окон, то бесконечные списки имен погибших.

«Герои…» также обретают новое прочтение, оказавшись в котельной хлебозавода, не прекращавшего работать в годы Блокады. Эрзац-скульптуры из мякиша и клея (известно, что блокадникам приходилось есть в том числе и столярный клей) возникают под почти храмовым куполом — подобно беззащитным защитникам, големам или духам очерствевшего, застывшего времени — и сходят с невидимого спирального конвейера. Метафора хлеба как синонима хрупкой человеческой жизни получает осязаемое воплощение. Кракелюры, неловкость поз и даже драматическая история бытования делают «Героев…» еще более уязвимыми — а потому и более убедительными. Их судьба — вся эта жизнью побитость — позволяет обрасти не только почти легендарным провенансом, но и интерпретационными слоями, поднимающими на дрожжах в том числе и художественную ценность. Для Кузькина вообще принципиально важно чем живут его работы: процесс их создания не завершается с последними приготовлениями в мастерской. Они стареют, разрушаются, исчезают, возвращаются, опечатываются на двадцать девять лет, меняют владельцев, выставочные пространства и зрительские оптики. Очередной пересказ истории «Героев...», как и привнесение их в локальный трагический контекст, становится новым витком их биографии.

Биография — своя, семейная и шире — то, к чему Кузькин возвращается постоянно. До 28 июня в небольшом зале Левашовского хлебозавода были также показаны фотографии из издательского проекта галереи Anna Nova «Путешествие деревянного чемодана 2» (2021): художник отправился на малую родину своих предков с чемоданом, изготовленным прадедом, и сделал из этого заезда автореферентную «загородную» акцию, а потом и книгу. В день открытия «Второго круга» он вновь оглядывался, вспоминая прежние траектории, и обреченно наматывал круги вокруг нарядной вернисажной толпы. Назвать этот перформанс реэнактментом отмеченного «Инновацией» знаменитого «По кругу» (2008) о безнадежной участи художника, конечно, не получится, однако оммажем — вполне. Продолжая ход по кругу — по замкнутому кругу, пусть и не цементному, а выстланному мягкими опилками, в которых, впрочем, также вязли ноги, двигаясь так часами и до последнего гостя, по колдовскому кругу, будто бы защищающему публику от воздействий извне, — Кузькин напоминал то ли заключенного на прогулке, то ли надзирателя, то ли просто человека, пребывающего в ажитации, решающего нерешаемую проблему или неотступно следующего за заведомо недостижимой целью. В этом почти навязчивом повторении, в методе тотального пережевывания, тем не менее нет ни механического, доведенного до автоматизма воспроизведения, ни бесплодной репликации, ни тавтологии. Пережевывая, Кузькин возвращает материал к жизни в новых обстоятельствах — на круги своя, к печке, но только для того, чтобы убедиться: прежним уже ничего не осталось.